Странно, как долго доходил я до осознания глубочайшего разрыва, который много лет существовал у меня между душой и разумом с одной стороны и телом – с другой. Наверное, когда это поймешь, удивляешься и спрашиваешь себя: почему не додумался до столь простых вещей раньше? Значит, не додумался. Вот и весь ответ.

Есть в психологии такое направление – трансперсональный анализ. Приверженцы этого направления любят говорить о том, что человек якобы состоит из множества людей, которых они именуют субличностями. Причем одних субличностей человек холит и лелеет. Они – его фасад Другие – нечто вроде заднего двора или чулана, плотно набитого черт те чем. Этих субличностей желательно не показывать не только окружающим, но и самому себе. И начинается игра с самим собой: я такой белый и пушистый, а вот то – нет, оно не мое. Я это подавил, я это победил и теперь могу благодушествовать… до очередного выплеска неведомых глубин своего подсознания.

Семинары по трансперсональному анализу учат человека (за его собственные деньги) признавать всех субличностей частями себя. Непростое искусство, и слез на таких семинарах куда больше, нежели смеха.

Кто-то сказал: мир тем и хорош, что в нем работают все описания мира. Кому привычнее говорить о бесах в себе, о дьявольских искушениях. Кому – о субличностях. Мне проще рассуждать так. Есть душа, разум, тело. Они составляют триединство, именуемое человеком. Но нередко триединство является таковым лишь теоретически, и его составные части ведут себя, будто соседи в коммунальной квартире. Либо «война всех против всех», либо двое объединяются против третьего.

Обычно разум воюет с душой. Душу влечет в какие-то неведомые дали. Ей ровным счетом плевать на скачки мировых курсов мировых валют и разные антикризисные программы. Она несется в поисках чего-то неуловимого и неизъяснимого, полная смутных предощущений. Естественно, всё это бесит разум, который понимает: за квартиру будет платить отнюдь не Пушкин. И за свет тоже. А еще надо что-то есть, что-то носить на плечах и ногах. И вообще, у всех этих эзотериков нет никаких доказательств, а вот логика и здравый смысл еще никого не подводили.

* * *

У меня наблюдалось редкое единство души и разума по части устремлений в неведомые дали. Слишком скучно было им обоим в мире, где взрослые говорили о работе, выполнении плана, хвастались, что обхитрили начальство, что-то там «достали», «выколотили» и так далее. Мой разум не интересовали дачные участки, очередь на «Жигули» и карьера по партийно-комсомольской линии. Поэтому разум охотно устремлялся вместе с душой в галактические дали; туда, где на прекрасных планетах цвели прекрасные цивилизации, намного обогнавшие земную. И все там было, как в романах ранних братьев Стругацких. Высокие идеалы, стремление в знаниям, дерзкий вызов темным силам космоса и так далее. Душа и разум согласно мечтали о романтической любви, предметом которой, конечно же, были одухотворенные, воздушные девушки, перенесенные из тургеневской эпохи в двадцать пятый век.

А что же тело? Его потребности отнюдь не вязались с высоконравственной романтикой. Тело всё только портило, как непутевый родственник, явившийся в разгар приема важных гостей. Душа и разум жили в вечном предожидании романтической любви. Они не представляли, как будут развиваться события потом, когда тоненькая, воздушная Лена или Наташа ответит взаимностью на чувства героя (надо понимать, меня-идеального). Что будет, когда они окажутся в постели? Или их отношения так и будут развиваться на манер пахмутовской песни о геологах: «Ты уехала в дальние степи, я ушел на разведку в тайгу»?

Но телу не нужны были эти охи и вздохи. Тело хотело настоящих, плотских отношений. Телу не нравились длинноногие воздушные девочки с двумя «фигами». Его тянуло к крепким коренастым девкам с большими сиськами, настоящими бедрами и крепкими ногами. Увидев такую в метро или трамвае, тело поднимало семафор члена, а иногда, не выдержав, брызгало прямо в трусы (которые приходилось застирывать вместе с внутренностью брюк, не вызывая при этом мамочкиных подозрений).

Душа и разум ломали тело. Они боялись его желаний, ибо не знали, что делать с коренастой сисястой девкой. Они могли сутками говорить о трансгалактических путешествиях, но не знали, как лишить девицу невинности, не причинив ей особой физической, а главное – моральной боли. И тело оказывалось в положении дурковатого брата, с которым его утонченным и просвещенным брату и сестре (разуму и душе) стыдно (и где-то страшно) общаться. Но и относиться к нему, как к постороннему, как к соседу по площадке, они тоже не могли. И когда тело, замордованное романтическими образами, угрюмо дрочило в совмещенном санузле, разум и душа чувствовали себя очень и очень неловко. Это они требовали с тела обещаний, что такое было «в последний раз»; назначали «последние сроки» и так далее.

Советскую фантастику впоследствии не раз упрекали в бесполости. Отчасти, это так. Отчасти, поскольку жанр фантастики и жанр эротического романа всё-таки разнятся. Позже появились гибриды – разные опусы в жанре фэнтези, но они уже не оказывали на меня никакого влияния. А тогда, в свои 16–17 лет, я строил себя по образу и подобию Руматы Эсторского. Казалось бы, вот уж кому, как не ему сам Эксперимент велел трахаться направо и налево, собирая нужные сведения. Но, как пишут Стругацкие, дон Румата «отличался в этом непозволительной для разведчика разборчивостью». Впрочем, и «забугорная» фантастика тоже была тогда на редкость целомудренной. В этом я убедился гораздо позднее, когда довелось переводить отдельные рассказы американских фантастов. Когда их читал, казалось, что это – викторианская Англия, сдвинутая на несколько веков в будущее.

В те годы очень ценился журнал «Иностранная литература». И не только из-за тогдашней моды на «толстые журналы». Там печатались произведения авторов, писавших без оглядки на социалистический реализм и цензуру. И если они рассказывали о подростке из провинциального американского городишки, то он мечтал не о далеких стройках и даже не о далеких планетах. Он мечтал увидеть сиськи своей молоденькой учительницы музыки. Та это чувствовала, и когда уезжала из этого городишки, пришла попрощаться и помогла мальчишке лишиться невинности. А он потом не знал, что делать с новыми ощущениями; случилось то, чего он и хотел, и боялся.

У моего тела были возможности лишиться невинности в тот непростой период. Ведь рядом обретались такие же девицы, которым тоже хотелось, и которых не спасали высокие идеалы Наташи Ростовой или тургеневских героинь. Были одинокие женщины, готовые научить неопытного юнца премудростям отношений между полами. Но это требовало определенного риска, а рисковать я никогда не любил (да и сейчас не люблю). К тому же, душа и разум стояли на страже не хуже моей мамочки Это уже потом я узнал о практике общаг: собираются в комнате несколько пар, тушится свет и… Однако так мне не хотелось… У Солженицына в «Архипелаге» я прочитал о дырке в заборе между мужским и женским лагерями и о том, какая очередь стояла этой дырке с обеих сторон. Это уже был реализм не «из-за бугра».

По своей дремучей наивности и по причине асексуальности классической русской литературы, я тогда считал, что герои Толстого и Тургенева находились выше плотских потребностей. Однажды я поделился этой «мыслёй» с человеком старше меня – циничным питерским интеллигентом полубогемного склада. Мы встречались нечасто. Он разворачивал передо мной совсем иные стороны жизни – манящие и пугающие. Душа и разум тут же вставали на защиту книжных идеалов и восстанавливали привычную идеализированную картину мира.

Эх, мне бы тогда по-серьезному прислушаться к словам этого человека. А ведь он очень просто и доступно объяснил мне, что у души и тела – разные потребности, и нельзя их смешивать. А сказал он примерно такие слова: «Прежде, чем поехать на бал к соседям, молодой князенька развлекался с дворовой девой на сеновале. Потом он отдыхал, мылся, одевался и ехал танцевать с какой-нибудь Наташей Ростовой. Как баба, Наташа его не особо трогала, и он мог часами говорить о романтической любви. А вот каково было Наташе – другая история. Крепостных мужиков хватало, но моралитэ, сударь мой. То, что дозволялось дворянским недорослям, благородным девицам было строжайше запрещено. Так что, Наташа хватала неврозы по полной».

* * *

И опять-таки, всё не так однозначно. Возможно, напор души и разума уберег меня от какого-нибудь раннего и совершенно ненужного мне брака. Я никогда не мечтал о детях и до сих пор не жалею, что их у меня нет. Но я встречал мужчин, кому раннее отцовство поломало жизнь, заставив ради пресловутого «кормить семью» заниматься совсем не тем, чем им хотелось бы. Знал я и тех, кто запутывался в своих романах и потом с трудом убегал от них. Иногда это означало – убежать из жизни.

Насколько я теперь понимаю: невзирая на все романтические завихрения, я не стремился к любви. Даже при моей дурковатости, разум стоял на страже, не давая мне потерять голову или нырнуть в любовный омут. Чего же мне тогда хотелось? Общества умных женщин и веселого секса без слез, стонов и уж, конечно, – без разных там «садо-мазо». Но об этом я напишу в другой раз.

Говорил и буду говорить: переходный возраст – самое отвратительное время в жизни человека. Редко кому встречаются мудрые взрослые, которым можно без опаски задать любые вопросы и получить ответы, а не насмешки, назидания и угрозы отвести к врачу. А вообще-то, к какому врачу? К детскому психологу? Они появились позже, когда советская власть заметно одряхлела. Значит, к невропатологу.

Интересно бы знать, каким был кругозор у тех детских невропатологов. Что вбивали им в голову в медицинских институтах. Может, и они в массе своей верили, что спортивные соревнования, сбор макулатуры и металлолома и экскурсии по местам боевой славы вытесняют у подростков сексуальные потребности? Великое счастье, что чаша сия меня миновала, и родители не знали, что за катаклизмы бушуют у меня внутри. Учится более или менее нормально, не хулиганит, значит все в порядке. Это и к лучшему; не хотел бы я, чтобы двое этих людей лезли в мой внутренний мир.

В мои тринадцать с половиной лет мир повернулся ко мне иной стороной. Детство действительно кончилось. Другая школа, слабее по уровню той, где я учился прежде. Больше шпаны, хотя, быть может, по сравнению с современными отморозками, те ребята показались бы шалунишками. Да, в туалетах курили, но далеко не все. Выпивали, и тоже далеко не все. О наркотиках и слыхом не слыхивали. В общем-то, и «подзалетевшие» девчонки были ЧП на уровне РОНО.

Я уже писал, что не входил ни в какие компании: ни в школьные, ни в дворовые. Хорошо это или плохо, не знаю. Для навязываемого советского коллективизма, конечно, плохо. Одиночками сложнее управлять. Но я не об этом. Я о том, что сексуальный опыт дворов и подворотен мне совершенно незнаком.

* * *

В ту осень, после возвращения из Новгородской области мать вскоре легла на обследование в Бехтеревский институт. Болеть она любила, слова «Я – больной человек» были для нее удобным щитом, которым она загораживалась от жизни. Вообще же, благодаря родителям, я приобрел стойкое отвращение к спиртному и нервным болезням.

Но обследование требовалось для подтверждения группы инвалидности и сохранения пенсии. Длилось оно, кажется, целый месяц. Отец работал в своей проектной конторе, и в этот месяц его возлияния совершались чаще обычного. Тетка работала регистратором в стоматологической поликлинике, чередуя первую и вторую смену. Впервые в жизни я возвращался из школы в пустую квартиру и мог делать, что угодно. Те, то в этом возрасте находился под неусыпным домашним контролем, меня поймут.

На физкультуру я надевал под трусы черные синтетические плавки. И когда дома я снимал школьную форму (это «удовольствие» я таскал аж до девятого класса) и оставался в плавках, я чувствовал, что… хочу самого себя. Меня возбуждал вид собственного члена, обтянутого плавками. Насколько помню, тогда у меня даже не было особых сексуальных фантазий. Мне просто хотелось дрочить. И я дрочил. Уже не варварским способом, а зажав член в руке. Одного раза мне бывало мало, и я тут же, без перерыва, дрочил снова. Спермы было уже меньше. Член приятно щемило, и меня почему-то тянуло спать.

В девяностые годы на книжных прилавках стали появляться пособия для родителей по сексуальному воспитанию подростков. В основном, переводные (иногда переведенные настолько тупо, без поправок на другую страну, что родителям предлагалось, в случае возникновения вопросов, обращаться в такой-то центр в таком-то штате). Заокеанские спецы советовали отцам рассказывать своим подрастающим сыновьям о гигиене половых органов и учить мальчишек регулярно мыть с мылом головку члена. Я читал и усмехался, вспоминая своего отца. Тот вообще избегал разговоров на подобные темы. А мытье головки было для меня весьма актуальным делом, поскольку она у меня не обнажалась. До необходимости мыть ее я тоже допер самостоятельно, когда как-то в ванной отвернул кожу и увидел, что головка вся облеплена странной белой пленкой. Запах был… понятно какой. Он-то и натолкнул меня на мысль, что все эти «сукоратки» нужно отмыть с мылом. Впредь я мыл головку регулярно.

Головка тогда была очень чувствительной. Я пробовал ее обнажать, но тут же возвращал в «чехол» из кожи, потому что было больно. Помнится, меня очень удивила такая штука, как уздечка. Сексуальной энциклопедии с картинками тогда не существовало. И, конечно, мелькнула мысль: «А может, ее нужно перерезать, чтобы не мешала?» Не знаю, какие силы благодарить, но уберегли они меня от этой глупости. Кстати, попадались мне воспоминания повзрослевших мальчишек, которые лихо перерезали себе уздечки, а потом не знали, чем остановить кровь. Было жутко больно. А сколько всего им приходилось выслушивать от врачей и родителей!

Дрочка дрочкой, но поллюции все равно продолжались. И чаще всего – без всяких эротических снов. Просто во сне я видел, как у меня вдруг набухает член или становится очень большим, а потом оттуда лилось. «Полнометражных» эротических снов, где бы я с кем-то трахался… почти не было. Один крепко врезался в память. Он приснился мне классе в девятом. Наяву я о таком варианте никогда не стал бы и мечтать: моей партнершей оказалась самая некрасивая девчонка в классе, не вызывавшая у меня никаких желаний. Непонятно, почему мое подсознание избрало именно ее.

* * *

Вот мы и до стыда добрались. В кратком толковом словаре Ожегова, изданном в самом начале 50-х годов прошлого века (там еще было прилагательное «сталинский»), про онанизм (мастурбация значилась синонимом) было написано так: «Противоестественное удовлетворение половой страсти». Оттуда же я узнал еще одно слово – «рукоблудие».

Если бы в доме не было этого словаря… Прошлое, как и история вообще, не знает сослагательного наклонения. Если бы не словарь, наверняка в каком-нибудь другом месте я наткнулся бы на осуждения мастурбации и описание вымышленных ее последствий. Кстати, так и случилось летом следующего года, но об этом позже.

Представьте себе подростка, которому не у кого спросить. Я не был замкнутым, но эту тему никогда и ни с кем не затрагивал. Отношение к печатному слову у меня было совсем не такое, как сейчас. Раз написано в книге, значит, правда. И понеслись в мозгу мысли: «Так что же, я занимаюсь чем-то противоестественным? Наверное, другие мальчишки этого не делают, а я настолько привык, что мне уже не бросить».

Нет ничего противнее, чем довлеющее чувство «стыда». Я беру это слово в кавычки, поскольку ничего постыдного в моих «рукоблудствах», конечно же, не было. К счастью, я вырос не в религиозной семье и не был знаком с понятием «греха», отравившим жизнь и попортившим психику очень и очень многим юнцам в разных странах. Но мне хватало и «стыда». Словно старик, я вздыхал о прошлом! Как здорово всё было пару лет назад. Ходил себе в фотокружок, собирал приемники, и писька при виде сисястой учительницы не набухала и не упиралась в школьные брюки. То есть, жил себе нормальный мальчишка, который, получается, «сам себя развратил».

И всё это надо было таскать в себе. А параллельно учиться: доказывать теоремы, решать упрямые уравнения (с математикой я «поладил» гораздо позже), запоминать исторические даты и писать дурацкие сочинения о «типичных представителях» давно ушедшей эпохи. Смешно вспоминать (но тогда мне не было смешно), как в воскресенье вечером я дрочил «в последний раз», клятвенно обещая, что с понедельника «этим» больше не занимаюсь. Я выдерживал день, другой, иногда третий. А потом… потом мог сорваться на чем угодно. Допустим, принести из почтового ящика газету, развернуть и увидеть снимок какой-нибудь грудастой передовицы на фоне ее ткацких станков. И… все клятвенные обещания уходили в унитаз вместе с излитой спермой. Новый приступ стыда, новые обещания и через какое-то время – новый повод их нарушить.

* * *

На следующий год, решив, что мне необходимы «морские купания», мать потащила меня на Азовское море, в Мариуполь (нынче заграничный город, а тогда вполне советский и носящий имя товарища Жданова). Вообще-то, задним числом я могу сказать ей за это спасибо: две поездки в Мариуполь и еще две в Крым начисто отбили у меня всякое желание ездить на «юга». И сейчас всевозможные рекламные фильмы об экзотических южных местах не вызывают ничего кроме зевоты. Более идиотского отдыха, чем жариться на раскаленном песке, купаться в теплом и грязном море и без конца есть, я не могу представить.

Так вот, сняли мы комнатку у пожилой четы (тогда про таких говорили «люди старого закала»). У них было довольно много книг, и никто из хозяев не следил, что я читаю. И вот, среди классики и романов советских писателей, раскопал я одну книгу. Жаль, не помню названия. Что-то вроде «Настольной книги женщины». Книгу эту я читал втайне от матери, которая сразу бы поняла, зачем я сую туда нос. Из книги я почерпнул кое-какие сведения об особенностях женского организма, узнал, как правильно выбирать нижнее белье и лифчики. Даже фразу запомнил: «Культурная женщина никогда не наденет купленное нижнее белье, не прогладив его горячим утюгом». Там же содержались рекомендации для матерей, как быть, когда у их дочерей начинается менструация. Вполне полезные и здравые советы. Но когда авторы дошли до онанизма… Интересно, что товарищи написатели почему-то подавали онанизм как исключительно мужское «отклонение». Не берусь судить; возможно, они и впрямь не знали, как благовоспитанные девочки – умницы и отличницы – запихивают себе в письку пальцы, огурцы, бананы и прочие предметы, предаваясь «противоестественному удовлетворению половой страсти».

Думаете, там была целая глава об онанизме? Нет, всего каких-то две странички. Конечно же, начиналось с бодренького утверждения, что для «подавляющего большинства» советских мальчиков и юношей онанизм нетипичен, но есть «отдельные случаи». Далее мамочкам сообщалось, какими последствиями грозит мальчишке это «пагубная привычка»: невозможностью в будущем создать полноценную семью(!), умственной отсталостью(!), недержанием мочи(!) и даже… слепотой(!!!). Словом, был добросовестно воспроизведен весь бред, написанный в 18 веке швейцарским врачом Тиссо.

И как же мамочкам предлагалось бороться с этой «пагубной привычкой» их сыновей? Спасибо хоть, что не кнутом и не надеванием особых поясов, не позволяющих трогать член руками! Нужно было доходчиво объяснить мальчишке, какими бедами это ему грозит. А главное – переключить его на занятия спортом, активное участие в работе пионерской организации его школы, сбор макулатуры (я не шучу) и прочие общественно-полезные деяния. И, конечно же, приучить спать, держа руки поверх одеяла. Как говорится, «классика жанра».


Года через три статья в «Науке и жизни» об опасности курения начисто прекратила мои «баловства» сигаретами. Последнюю пачку я раскрошил в унитаз и с тех пор никогда не тянулся к куреву. Но курение не являлось физиологической потребностью организма. Здесь, что называется, я щелкнул двумя пальцами и всё прекратил. А мастурбация имела иную природу и волевым усилиям поддавалась лишь отчасти.

Как я выдержал все это? Спасибо голове, которая у меня всегда превалировала над эмоциями. Когда было уже совсем тошно, у меня вдруг мелькнула простая и ясная мысль: а ведь, занимаясь сексом с женщиной, мужчина тоже дрочит свой член! Только не руками, а стенками ее влагалища… Я пишу это языком взрослого человека. Не помню, в какие слова была оформлена моя тогдашняя мысль, но суть была такой. То есть, каким бы способом ни заставлять член выплескивать сперму, это всегда будет дрочкой.

Я перестал бояться за свое здоровье, но в моральном плане это продолжало меня тяготить. Тогда я не знал, что почти 95% подростков занимаются мастурбацией, и это вполне нормальный способ саморегуляции. Потребность дрочить воспринималась как некая… неполноценность, как недостаток воли. Я еще не знал, что люди, никогда не занимавшиеся мастурбацией, отнюдь не принадлежат к психически устойчивым и счастливым.

* * *

Ни для кого не секрет, что на эротических сайтах и в чатах полно подростков. Вряд ли изобретут устройства, чтобы точно определяли возраст сидящего за компьютером, а все эти «Если вам не исполнилось 18 лет…» – не более чем «фиговый листок приличия». Такая же «кость», брошенная общественной морали, как коричневые бумажные пакеты, куда американские выпивохи засовывают бутылку, чтобы их не оштрафовали за распитие на улице или в парке.

Сейчас 13–14-летний подросток, не стесняясь, пишет на форуме, в чате или по «аське»: «Пришли мне твою фотку. Хочу подрочить на нее». Хорошо это или нет? Однозначного ответа нет и быть не может. Те, кто считает советскую эпоху «потерянным раем», скажут, что жизнь тогда была гораздо нравственнее. Внешне, конечно. Но если многие стороны жизни тогда замалчивались, это не значит, что их не было. Я не стану давать оценок, нравственно или безнравственно дрочить на снимки. Но я могу порадоваться за этих мальчишек хотя бы в том, что их не стращают «ужасами» мастурбации и что им не надо «методом проб и ошибок» доходить до того, до чего в свое время доходил я. И насколько бы легче и радостнее мне тогда жилось, если бы на меня не давило это дурацкое чувство несуществующей вины.

После некоторого перерыва продолжаю начатое...


Ну вот, все ближе и ближе подбираюсь я к своей первой дрочке. Любой мужчина помнит это, как любая женщина помнит свою первую менструацию. И воспоминания эти скрыты, причем нередко даже от самих себя. Сколько тут всевозможных запретов, «прилично-неприлично»; сколько заноз, оставшихся от вбитых родителями представлений.

Если бы на планете Земля люди сдавали специальные экзамены на право быть родителями, население планеты явно было бы значительно меньше. Но зато куда меньшему числу взрослых пришлось бы мучительно выковыриваться из идиотизма их детства. Меня всегда поражало: чтобы стать, допустим, летчиком или штурманом, нужно несколько лет учиться, проходить практику, набираться опыта и так далее. Даже за контроллер трамвая, бегающего по рельсам, не сядешь без обучения и стажировки. А вот рожать детей – пожалуйста. Здесь почему-то «я хочу» считается необходимым и достаточным условием. И почему-то редко, кто из потенциальных родителей всесторонне проверит свое здоровье, свои психологические возможности. Я специально опускаю финансовую сторону дела, а также жилищные условия. Почему-то не принято спрашивать потенциальных «мамочек»: «Вы готовы родить ребенка, зная, что ему может передаться заболевание вашей матери?»

А что стоят рекомендации «поправить здоровье», родив ребенка! Ко мне это имеет самое прямое отношение. В свое время мною пытались «поправить здоровье». Не поправили, поскольку разруха, как известно, не в сортирах, а в головах.

Не буду уходить от темы, не то можно уйти очень далеко. Все это я написал, чтобы создать некоторые представления об обстановке, в которой средний советский подросток жил один на один со своим начинающимся половым созреванием. Возможно, и тогда были единицы нормальных родителей, объяснявших своим мальчишкам и девчонкам, почему у них что-то происходит. Большинству же пап и мам казалось: достаточно загрузить свое чадо уроками, кружками и спортом, и половое созревание пройдет гладко… А по правде, большинство пап и мам вообще об этом не думали. Главное, чтобы чадо училось, не хулиганило, и этого вполне достаточно. Разбираться в тонкостях им было некогда. Ведь основным смыслом их жизни была работа! «Школа пусть воспитывает».

* * *

К двенадцати годам у меня, как говорят, «начал вставать». Самопроизвольно. Просто от соприкосновения с одеждой. Самое удивительное, что в тот период меня не совершенно не интересовали сиськи. Это вообще было какое-то асексуальное затишье, ибо через год я уже вовсю дрочил и по нескольку раз в день. А пока я был «пай-мальчиком», ходил в фотокружок и пытался «на живую нитку» делать приемники. Правда, ни на фотографию, ни на радиолюбительство мне тогда не хватало терпения. Инструменты падали у меня из рук, а на уроках труда мне ставили неизменный «трояк». Посему приемники собирались в картонных коробочках. Премудрости черно-белой фотографии тоже быстро надоели. Вообще же, за ликвидацию своей растяпистости я взялся лишь лет в восемнадцать, а курс кружка «Умелые руки» начал осваивать и того позже. И до сих пор эти навыки у меня – вторичные. Мне куда проще написать рассказ, чем навесить полку, но это уже совсем другая история.

Мне едва исполнилось тринадцать, когда мы переехали в отдельную квартиру – крошечную, в хрущевской пятиэтажке без балкона и с совмещенным санузлом. Достаточно сказать, что в прихожую площадью чуть больше одного квадратного метра, выходили четыре(!) двери. Такие дома до сих пор стоят в Питере (детища Автовского домостроительного комбината), и городские власти мучительно решают вопрос об их массовом сносе.

Нет, у меня не появилось своей комнаты. Мы съезжались с сестрой матери, и в самой маленькой комнатенке поселилась она. Я обитал в большой, откуда дверь вела прямо в кухню (еще одно новшество тогдашней массовой архитектуры – полное отсутствие коридоров)… Можно по-разному относиться к таким квартирам. Можно напропалую ругать совмещенные санузлы. Однако уверен: немало «дрочеров» с благодарностью вспоминают о них. Особенно те, кому не нравилось, когда остатки спермы оставляли на трусах заскорузлые пятна.

* * *

На каникулы мне предстояло ехать в Новгородскую область, в обыкновенную деревню, где еще не было электричества. Но главное – я ехал туда не с матерью, а с приятельницей тетки, которую больше заботили ягоды и грибы и которая не ограничивала мою свободу. Согласитесь, это было важнее лампочек!

И вот, где-то в конце мая, я удостоился первой в своей жизни поллюции. К счастью, я спал в трусах и ухитрился не запачкать простыню. Честно сказать, я тогда ничего не понял. Да и спермы было немного. Поначалу я решил, что… описался. Но странное клейкое пятно отнюдь не пахло мочой. Оно пахло чем-то незнакомым и непонятным.

И опять другие дела и интересы заслонили собой это ночное происшествие. На полтора месяца, когда в лугах возле красивой реки Мсты я впервые увидел, как из моего «писюна» брызжет сперма. Но сейчас я не буду комкать впечатления. Об этом я напишу в следующий раз.

Когда же у меня возникли первые эротические ощущения? Вопрос риторический. Правильнее поставить его так: какие из своих ранних эротических ощущений я запомнил?

Было мне года три. Родители снимали дачу в деревне близ Всеволожска. Одним из моих любимых развлечений был гамак. Обычно меня качал кто-то из взрослых. А тут я влез в гамак сам и начал раскачиваться. Насколько здорово мне это удалось – конечно, уже не помню. Но всякий раз, когда гамак двигался вперед и доходил до верхней точки, в моей промежности появлялось странное замирание. Что именно замирало: писька, яички или все сразу, – тоже не помню. Но ощущение было удивительно приятным, и я повторял его снова и снова.

Естественно, как всякому трехлетке, открытому к миру, мне захотелось рассказать о своих ощущениях матери.
– Мама, я так здорово в гамаке качался! И у меня пися все время замирала.
Вот так я сказал, а в ответ услышал…

Здесь нужно сделать некоторое отступление и кое-что разъяснить. Если сегодняшний мир перенасыщен сексом, и какой-нибудь трехлетний малюточка может запросто смотреть «Дом-2» (это уже перегиб в другую сторону), то мое раннее детство (и не только раннее, и не только детство) пришлось на совершенно асексуальное время. Я рос в семье советских интеллигентов первого поколения. Насколько теперь могу судить, родители сами очень многого не знали и не понимали в интимной сфере. Забегая вперед скажу, что с отцом у меня вообще никогда не было никаких разговоров на эту тему (ни в детстве, ни в юности). Мать считала секс (я основываюсь на том, что слышал от нее) чем-то «грязным», «животной страстью». Словом – уделом «работяг», которым только и нужно: отстоять смену за станком, а потом бабу поиметь.

Добавлю, что впоследствии я очень долго вырывался из паутины родительского мировоззрения. Самое смешно, что мать была дочерью полуграмотного питерского рабочего и неграмотной крестьянки из Псковской губернии. Однако, получив пресловутое высшее образование, она ненавидела и «работяг», и «деревню». И если бы она одна!

У меня нет благоговения перед памятью о родителях. Прошлое не подернуто ностальгическим флёром, и сейчас, когда я выстукиваю эти фразы, слезы не капают у меня на клавиатуру. Если я чего-то и добился в жизни, то не благодаря, а вопреки родителям.

Их поколение почти ничего не знало о сексе, зато было зациклено на правилах поведения, приличиях-неприличиях и так далее. И все это, естественно, переносилось и на детей. Конфуций разработал чуть ли не триста правил, которым в повседневной жизни должен был следовать «благородный муж». У моей матери имелся схожий собирательный образ – «воспитанные мальчики». А дальше шел длинный и нудный перечень того, что должны делать «воспитанные мальчики», равно как и то, чего они ни в коем случае делать не должны.

Итак, в мои три года мамочка прихлопнула мне искренность. Выслушав мои восторги, она довольно строгим голосом объявила, что «воспитанные мальчики» писями не интересуются. Писи существуют лишь за тем, чтобы писать, и больше ни для чего. «Замирания» она расценила как болевые ощущения и пригрозила, что отведет меня к врачу. А какой ребенок любит врачей? Только рекламный! Но реклам тогда не было, а черно-белый телевизор имелся далеко не в каждой семье.

Было ли это для меня потрясением? Плакал ли я от материнского непонимания? Не помню. Вообще-то, лет до двенадцати я был довольно слезливым. Потом слезы высохли и с тех пор не появлялись ни по каким поводам. Но одно я тогда усвоил очень крепко: говорить взрослым про письку опасно. А замирания в письке при качании в гамаке или на качелях сохранялись у меня еще достаточно долго.

А вот еще одно эротическое ощущение раннего детства. По-моему, мне тогда было года четыре. Жили мы летом с бабушкой в деревне. К хозяевам приехали родственники. Уберегая меня от «ароматов» перегара и не особо мытых тел (а также, подозреваю, от мата подвыпивших мужиков), бабушка постелила мне в сарае. Он примыкал к дому. Там было прохладнее, и потому бабушка надела на меня теплые штанишки с начесом и такую же рубашку.

Потом над этими штанами (их называли «трико») потешались и юмористы, и диссиденты. Такое белье из плотного трикотажа выпускали не только для детей, но и для женщин. Изрядная часть советских женщин (особенно в центральных и северных областях) носила эти панталоны, равно как и лифчики кондового покроя.

Позже, лет в четырнадцать, я прочитал в какой-то книжке по воспитанию детей (к ней я еще вернусь), что одной из причин онанизма у мальчиков являются тесные трусы. Дальше понятно: писька трется о трусы, возникает необычное ощущение, и мальчишка погиб для строительства коммунистического завтра! Он лезет в трусы, теребит письку…

Возвращаюсь к штанам с начесом. Они были новые и действительно слегка сдавливали письку. Она у меня впервые набухла (не эрекция, конечно, а детское предэректильное состояние). По телу разлилась незнакомая теплая волна, подхватила меня и… Я забыл и про сарай, и про голоса подвыпивших гостей. Я купался в этой волне, и мне было удивительно хорошо. Наверное, тогда я пережил свой первый оргазм. Может, даже несколько оргазмов.

Самое удивительно, что наутро я все забыл, а вспомнил только через несколько месяцев, уже в Ленинграде. Мне захотелось повторить ощущения, и я улегся спать в штанишках с начесом. Увы, бабушка посчитала, что мне было лень раздеваться, и сняла штанишки с меня спящего.… И снова мысли об этом ушли. Собственная писька перестала меня интересовать вплоть до тринадцати лет, когда я познал радости мастурбации. Но об этом я расскажу подробно и несколько позже.

В предисловии я писал, что мастурбация и сиськи переплетались в моей жизни очень тесно. Я буду рассказывать и о том, и о другом, соблюдая (по возможности) хронологическую последовательность.
***

Поскольку я рос в асексуальной семье, материнских голых сисек я, естественно, не видел. Раздеваться в присутствии сына было «неприлично». Единственным местом, где я мог вдоволь глазеть на сиськи (так сказать, моим «эротическим сайтом») была женская баня, куда мы ходили с бабушкой.

Бабушка жила напротив Кировского райсовета, в одном из пятиэтажных домов казенного вида. Их строили в конце двадцатых годов прошлого века. Тут мне сразу вспоминается известное стихотворение Маяковского «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении его в новую квартиру». Кто читал, помнит, насколько восхищала и изумляла московского пролетария ванна, куда он залезал после смены. Но это, как и многое в Советском Союзе, было «витриной» социализма, «агиткой». А дома не только в Ленинграде, но во многих других городах, строились без ванн. Пролетарии могут и в банях помыться. Добавлю, что следует отличать этот тип домов от так называемых «сталинских». Те дома строились для советской элиты, и там было всё: ванна, мусоропровод, лифт и даже столовая, примыкающая к кухне.

Не в пример нынешнему Петербургу, в тогдашнем Ленинграде бань хватало. В близкой досягаемости от бабушкиного дома находилось не то три, не то четыре. Бабушка предпочитала ходить «на Турбинку» – в баню на Турбинной улице.

Я очень любил воду и мог плескаться часами. Но на коммунальной кухне особо не поплещешься. К тому же, в бабушкиной квартире почти не было горячей воды. Почти, потому что возле раковины висел маленький газовый водогрей – «бачок», как его называли взрослые. Однако он постоянно портился, и взрослые опасались его зажигать. Вода для стирки и иных нужд нагревалась на газовой плите.

Мне нравился сам поход в баню. Нравился шумный предбанник, где было душно от жарящих батарей (во взрослом возрасте мне встречались куда более холодные предбанники). Нравилась мыльная, где все покрывал таинственный туман, а сквозь него просвечивали лампочки в толстых стеклянных колпаках. К этим лампочкам шли провода на больших роликах. Ролики крепились прямо к потолку. А краны с деревянными ручками! А мраморные скамейки! Наконец, знаменитые тазики из оцинкованного железа! Это был удивительный мир. Ради попадания туда я стойко выносил мытье головы (хотя и ревел, если мыло попадало в глаза).

Банный ритуал происходил так. Первым бабушка мыла меня, давала поплескаться под душем, а потом уводила в предбанник, вытирала и одевала. После этого она отправлялась мыться сама.

Тут меня спросят: «Так ты что ж, не видел бабушкиных сисек?» На это я отвечу: «Не помню». Я действительно не помню. Помню только, что у бабушки была грыжа, и она носила бандаж. В бане это «хозяйство» она снимала, оставаясь в знаменитом «трико» и в лифчике. Но бабушкиного тела я совершенно не помню. Не помню и того, раздевалась ли она в моем присутствии, или оставляла меня сидеть, а сама уходила переодеваться в другой отсек. Здесь информация полностью стерта с файлов памяти… Впрочем, однажды бабушкины сиськи я все-таки видел. Мне было лет десять. Пришел врач осматривать бабушку и попросил ее раздеться. Обо мне вспомнили не сразу. Но времени хватило, чтобы увидеть большую, дряблую, отвисшую грудь старой больной женщины. Зрелище это грустное и о нем нечего писать. Вернусь-ка я лучше в баню.

Мылась бабушка долго. Хотя она и велела мне «сидеть смирно», я вскакивал и начинал гулять по проходам предбанника. Не помню, когда именно мне понравилось смотреть на сиськи взрослых женщин. Врать и придумывать не хочу. Но я с удовольствием смотрел, как женщины расстегивают лифчики или наоборот, как они запихивают туда свои сиськи. Однажды я увидел мальчишку лет двух с половиной. Он сидел у матери на коленях. Та разговаривала с другой женщиной, а мальчишка вовсю теребил большие материнские сиськи. Мял, дергал за соски. Наверное, он рос в более свободной обстановке, и мать не опасалась за его нравственное здоровье. Позавидовал я этому малышу. Но ведь не подойдешь же и не скажешь: «Тетя, можно у вас сиси потрогать?» А хотелось.

То ли бабушка подсмотрела за мной, то ли поняла, что я уже достаточно большой, чтобы ходить с нею в женское отделение. Опять-таки, не помню. По субботам меня стали увозить туда, где жил отец (а жил он в районе Технологического института). Там тоже была коммунальная квартира, но с ванной и магистральной горячей водой. Большая ванна позволяла сколько угодно плескаться, брызгаться и пускать кораблики. Очарование бани померкло, а с ним исчез и интерес к сиськам. Точнее, затаился до поры до времени.

В литературе нередки сюжеты, когда герой в детстве часами следит за матерью, старшей сестрой, теткой, прислугой или за какой-то иной женщиной. Следит и терпеливо ждет момента, когда она разденется и он увидит сквозь замочную скважину ее голое тело. Не знаю, как бы я вел себя, живи мы в особняке или в большой квартире. Да и не было у меня такой зацикленности на голом женском теле.

А возможность снова поглазеть на сиськи появилась у меня лет в девять. Но об этом в следующий раз.