Sexopedia.Ru: энциклопедия секса, любви и семейной жизни На главную страницу Контакты Карта сайта
Sexopedia.Ru: энциклопедия секса, любви и семейной жизни
Sexopedia.Ru: энциклопедия секса, любви и семейной жизни
Запомнить меня
 Главная 
 Секс форумы 
 Блоги 
 Группы 
 Энциклопедия 
 Книги 
 Картинки 
 Знакомства 
 Прочее 
Новости форумов
Новости блогов
Топовые группы
Главная / Клуб
Алексаша: Сообщения

Алексаша

У вас нет прав на просмотр профайла этого пользователя.
Алексаша -> Всем
Она была молоденькая. Совсем
Она была молоденькая. Совсем. Познакомились на сайте знакомств. Почему она выбрала меня? Ей хотелось именно мужчину постарше. Она замужем за ровесником, молодым парнем. Секс у него бурный и быстрый. Она не получает удовольствия от него. Ещё в переписке она рассказала мне о том, как в детстве папа с ней устраивал игру по вечерам. Он завязывал ей глазки мягким платочком, снимал с неё трусики и целовал писю. Самый волнующий момент был именно тот, когда с неё начинали медленно спускаться трусики. Если бы не завязанные глаза, она бы паниковала в своём стеснении, а так создавалась иллюзия, что ничего не видно. Она росла, оформлялась, стали развиваться грудки, появляться волосики, а игра всё продолжалась, причём она всегда ожидала эту игру... Теперь папа раздевал её полностью и она просто тонула в его ласках, а его губы и язычок сладко скользили по всему её телу. Она начала встречаться с мальчиками, начались поцелуи и обнимания, но это было не то...
Обычно папа прикасался к ней только нежными руками, губами, но однажды она ощутила прикосновение его члена. Он прикасался им к её телу в разных местах, а потом провёл, сочащимся солоноватой смазкой по её губам... Игра стала более интересной, более острой... Она уже давно научилась испытывать оргазм, когда он лизал её ТАМ, но сейчас в эти моменты он клал её руку на свой горячий и пульсирующий член, и в момент оргазма она сильно сжимала его рукой. Он уходил, а она так и засыпала с повязкой на глазах, счастливая в своём девичьем удовлетворении. А утром отец был обычным, заботливым и добрым. И ничто не говорило о том, что вечером он ей завязывал глаза. Она исподволь смотрела на его губы, руки и не понимала, как они, такие обычные, могут доставлять ей столько удовольствия. Они никогда не говорили об ЭТОМ. Ей было 16 лет, когда он умер. Лёг спать и не проснулся. Её муж был у неё первым. Она не устояла перед его напором и он очень энергично и грубо разорвал то, что так нежно и самоотверженно берёг её папа. Вскоре они и свадьбу соорудили...
На первое же наше свидание в гостинице, она принесла свой платочек. Я завязал ей глаза, и она, сняв с себя платье, легла на кровать... Я видел, как она напряглась и застыла, когда я медленно, очень медленно, начал спускать с неё трусики...Я ласково целовал освобождавшееся от них тело и видел, что это именно то, что она хочет... Я жаждал полностью и немедленно овладеть ею,такой молоденькой и такой податливой к ласкам, но понимал, что это будет для неё разочарованием. Долго, очень долго я ласкал её, испытывая странное чувство, что готов это делать вечно... В какой-то момент она широко развела ноги, направляя рукой мою голову к своей вагине и... впервые я услышал её глухой стон, постепенно перешедший в недолгий крик... Она обмякла, а через несколько минут повернулась лицом в подушку и заплакала. Я лёг рядом, а она всё говорила и говорила срывающимся голосом. Оказывается она после папы ни разу не доводила себя до оргазма, а муж был не способен вызвать его у неё. Мы лежали на боку, и я сзади нежно и медленно ласкал её попу своим членом, блуждая рукой по животу, груди... Я приподнял её ногу и она затихла, предавшись новым ощущениям, а мой член плотно вошёл в неё. Когда она начала всё быстрее и быстрее делать встречные движения, я понял, что у неё должен быть оргазм. Было невероятно трудно сдержать себя, что бы не испортить это великое таинство первого вагинального оргазма молодой женщины. Услышав снова её стон, я дал полную волю своим толчкам. Её крик был для меня высочайшей наградой, вознёсшей меня на высшую стадию любовного экстаза.
Мы встречались раз в неделю, и это было чудесное время, проведённое с Женщиной. Она радостно сообщила мне, что начала испытывать оргазм и от члена мужа. Что-то новое открылось в ней благодаря мне.
Всё кончилось неожиданно и прозаично. Её муж получил приглашение на работу в Канаду и они сорвались за пару дней. Она мне позвонила по телефону и... у меня не было ощущения потери. Мне было радостно, что у этой молоденькой женщины всё наладилось и она счастлива. Любил ли я её? И да, и нет. Я искал развлечение, а не чувства. Да и что я мог ей дать, кроме того что дал...
----------------------------------------------------------------------------
Этот рассказ я написал для Катерины 0001
Владимир Соловьев Владимир Соловьев
25.08.2016 13:57:16 Это нравится:0Да/0Нет Ещё
Небольшая, но интересную историю тут написали Вы. Спасибо, было приятно читать!
Валерий Валерий
10.09.2016 14:36:37 Это нравится:0Да/0Нет Ещё
Написано не плохо,даже хорошо.Но так в жизни(познакомиться с такой невинностью и романтичностью на сайте знакомств) -не реально.Молодой женщине нужно было рассказать мужу о своих желаниях,и не вижу препятстсвий,что помешало бы ему их исполнить...
spokoyni spokoyni
02.10.2016 23:38:20 Это нравится:0Да/0Нет Ещё
Пристрелил бы папу. Но концовка обнадеживающая, это не рядом.
Алексаша -> Всем
НИЖЕГОРОДСКИЙ ОТКОС

автор Борис Пильняк

Глава первая

Десять лет человеческой жизни - громадный срок, и десять лет человеческой жизни - оглянуться назад на десятилетие, все это было вчера, Нижний Новгород, Откос, дом Рукавишникова, Печерский монастырь, Заволжье. Всегда можно сказать о людях, что они просты, - и никогда нельзя говорить, что просты люди.

Откос в городе Нижнем Новгороде существует к тому, чтобы очищать и печалить человеческие существа и чтобы выкидывать людей в неосознанное, в непонятное. Город Нижний Новгород расположен на горе, над Окой и Волгою, старый русский - бывший удельный, ныне губернский город, обросший кремлем, каменными домовинами, хорошими поколеньями всех российских бытов, традиций, преданий, и город всеми своими традициями и бытами обрывается под Откос, особенно с того места, где под Откос же обрывается кремль. Оттуда широчайшим простором видны Ока и Волга, заволжские поемы, заволжские луга, заволжские, Мельникова-Печерского, леса. Леса эти по сие число первобытны, глаз теряется в них. В городе Нижнем Новгороде идут месяцы, ярмарки, традиции. Там, за Волгой, где теряется в сини лесов человеческий глаз, горят леса, идут грозы, живут звери. Там на Волге идут пароходы и парусники, уходят в серебро волжских просторов, гудят пароходными гудами . Пространства печалят и очищают человека. У нижегородцев есть традиции - ходить на Откос, часами стоять на Откосе, смотреть в пространства, молчать, думать, печалить. Эти заволжские и волжские просторы и пространства выкидывают человеческие мысли в то нереальное, что так бередит всегда человечьи души - тоскою по пространствам, неизмеримостью просторов.

Город Нижний Новгород - удельный лесной город. Верховые волжские плесы зимами сковываются в больших морозах. На Ошарской площади тогда катаются на коньках, а за монастырской слободой в Девичьей роще, около Печер, над Окой и над Волгой ловко бегают на лыжах. Дома в Нижнем Новгороде ставились широкопазые, теплые, просторные, ибо надо было быть в быте длинных вечеров, медленных чаев, книги в кабинете, рояля в гостиной сумерками.

Это была хорошая семья русских интеллигентов, такая, которые перевелись в десятилетье октябрьской революции. Их было трое: отец, мать и сын.

Отец был путейским инженером, и каждое утро половина десятого он садился в санки с медвежьей полостью, здороваясь с кучером Иваном, который крякал на морозе в заиндевевшую бороду. Конь, выхоженный дома с детства, нес в Кунавино в управление дороги, черпал простор и серебряный снежок Оки, с тем, чтобы ждать потом инженера в управленской конюшне. В управлении инженер читал газеты, просматривал чертежи, подгонял десятников. Служил, с тем, чтобы к четырем, заиндевев Окою и косыми лучами красного солнца, снимать форменную свою шинель на кенгуровом меху в теплой своей прихожей, кинув ее на руки горничной в наколке; в ванной комнате была тогда теплая вода; в столовой в то время стояла уже суповая миска, и крышка с миски, в клубах веселого пара, снималась в тот момент, когда инженер, только что вымывшийся, опрыснутый одеколоном, входил в столовую; он целовал руку жены, жена целовала его в лоб; сын целовал руку отца, склоняясь почитательно и, шаркая, отец целовал сына в лоб; после обеда был вечерний чай, длительные и приятные минуты семейного отдыха, покойствия, шуток, маленьких новостей, партии шахмат отца с сыном; затем был кабинет в полумраке министерского колпака на лампе и с очередными книгами "Русской мысли", "Вестника Европы" и "Вестника Министерства Путей Сообщения" - до девяти, до встречи с друзьями для винта или для споров о Государственной думе и о победах около Перемышля. Ему было сорок, и он был покойным, аккуратным, чистоплотным инженером, семьянином и верноподданным своей страны. Его звали Кирилл Павлович Клестов.

Ей, жене, шел тридцать шестой год. Ее звали Натальей Дмитриевной. У нее был единственный сын, родившийся в первый год замужества: больше детей у нее не было потому, что после первых родов она оказалась неспособной к рождению. У нее было много досугов, и навсегда у нее осталась та медленность слов и движений, которая бывает у голубоглазых русских осьмнадцатилетних девушек и которая заставляет предполагать, что кровь у таких девушек - не красная, но голубая, как их глаза и как голубые венки на руках, на висках и у глаз. У нее была медленная, чистая и хорошая жизнь, отданная, главным образом , сыну. С первых гимназических лет сына она вставала вместе с ним, раньше отца, - и всегда она тонкими своими пальцами делала завтрак сыну в гимназию, заворачивая его в пергамент, с неожиданным каким-нибудь сладким. Сын целовал ее руки, и кучер Иван, который потом повезет отца в управление, отвозил его в гимназию. Она оставалась дома.

Дни ее были длинны. Дом был покоен. Она провожала мужа и садилась за книгу: она перечитала и перерассказала сыну многое множество книг, прочитанных ею на русском, французском и английском языках. Вместе с сыном она начала учиться музыке и всегда шла на урок вперед его, потому что утрами, отрываясь от книги, она разучивала каноны и гаммы. Сын возвращался к трем, и час до четырех был сладостнейшим ее часом. Они были в комнате сына, она стояла у печки, сын - юноша, как девушка, отцовски ходил по комнате, и они говорили о преподавателях и уроках, о Блоке, Метерлинке, о "Критике чистого разума" Канта, о "Сорока годах искания рационального мировоззрения" Мечникова и о последнем спектакле в городском театре. В половине шестого мать и сын шли на каток, сын катался с товарищами, мать со знакомыми дамами и со студентами знакомых дам. В половине восьмого сын садился за уроки, вместе со своим одноклассником-другом, - мать всегда знала уроки сына. К десяти часам сын ложился в постель, и в доме тогда начиналась жизнь взрослых, отца и матери, их гостей, их дел, их часов на диване в кабинете.

Каждый живущий знает материнскую любовь, ибо у каждого живущего была мать. Человеку дано рождением детей сохранять себя перед вечностью. Должно быть, это верно, что каждая мать, отдавая себя сыну своему, любит в сыне самое себя, свое тело, свою кровь, свою жизнь, свое бессмертие. Если у женщины один ребенок и не может быть других детей, вся любовь отдана этому единственному, совершенно понятно, этому единственному, который возник предвестиями мечтаний о нем, первым движением там под сердцем, болью рождения и стыдом рождения, этому единственному, который возник из ее крови и пил молоко ее грудей, вся чудесность жизни которого прошла на ее руках.

Наталья Дмитриевна знала, как многие нижегородцы, обрыв Откоса и знала, что та прекрасная печаль, которая щемит душу просторами семеновских лесов, непонятностью сладостной печали, когда сердце на ладони, вырванное из тисков кремлевских улиц, есть любовь к сыну Дмитрию, ее единственному. Наталья Дмитриевна была медленна и прекрасна. Она всю свою нижегородскую жизнь и думала, что она счастлива - домом, мужем, ребенком, своими днями и заботами, и тогда она не задумывалась о печали Откоса, которым можно, как городу Нижнему Новгороду, срываться к людям.

Сыну Дмитрию шел семнадцатый год. Сын здорового, большого отца и медленной матери, у которой к тридцати пяти годам сохранились ямочки на щеках и голубые венки на висках, сын родился - здоровьем в мать и характером в отца, - так решено было в семье. Должно быть, таким, как Дмитрий, был юноша Блок, любимый поэт Дмитрия. Дмитрий был покоен, подобран, деловит, по-юношески рассудителен и медленен в своих поступках, как отец. Он был слаб здоровьем, хрупок и красив, как мать, и внешностью он походил на девушку больше, чем на юношу, с ямкой на подбородке, с девичьим румянцем на щеках, с пальцами длинными, как у девушек. Люди по разному складывают психический свой мир и по разному определяют свое место: иные до старости чувствуют некую виноватость перед жизнью, иные никогда не чувствуют своего права на жизнь. Дмитрий в ранних детских летах бессознательно знал, где начинается и где кончается его право жизни, он был прав жить просто потому, что он живет. Он был недетски уравновешен, но не был увальнем. Он был чуть-чуть замкнут. Товарищи в гимназии его любили, но знали мало, от приготовительного класса он дружил только с одним товарищем, Сергеем Березиным, на все гимназическое время его одноклассником. Как у матери, вся жизнь этого отрока и - затем - юноши была очень проста и прозрачна, в той детской мудрости, которая хранится чистотой. Он был чист в своих делах и помыслах. И отец, и мать, и товарищ Сергей знали всю его жизнь, все его мысли. В его покойности жизнь не чинила ему событий. Товарищ больше матери, а мать больше отца знали, что пробуждение человеческих инстинктов, столь мучительные у юношей - инстинкта смерти, инстинкта права на жизнь, полового инстинкта, у него прошли почти незаметно, совершенно безболезненно; самым страшным для матери был инстинкт половой. Мать склонна была думать, что этот инстинкт еще не пробудился в нем к семнадцатому году, и чуть-чуть беспокоилась за сына материнским своим половым инстинктом. Товарищ знал, что Дмитрий однажды, добровольно и охотно, пошел с одноклассниками в публичный дом на Миллионной, но просидел там весь вечер в гостиной, слушая рояль и поджидая товарищей, а когда они уходили из публичного дома, когда товарищи чувствовали себя ворами, у себя же укравшими прекрасное, он весело сказал, поглядывая на светающие липы: - "Ерунда. Мерзость. Не интересно". - Он танцевал на балах с гимназистками, но не списывал в тетради стихов и не писал стихов гимназисткам, ни одной за всю жизнь. Но стихи он писал, подражая Блоку, о блоковской России.

Город Нижний Новгород, который обрывается Откосом в человеческие неизученности, жил, доживал свой век в канонном быте, в традициях, в крепких кремлевских улицах, в крепких семьях. Дом Клестовых был покоен, медлителен, хотя, в старых, чуть-чуть нижегородских, интеллигентских традициях. Каждая новая книга толстого журнала должна была обсуждаться всей семьей. На Рождество надо было ездить в Москву пересмотреть постановки Художественного театра - и просматривать все новые постановки в своем городском театре, где отец и мать сидели в партере, в третьем ряду, всегда на одних и тех же местах, а сын уходил на амфитеатр к товарищам. У отца был день большого шлема. У матери - час чая. По субботам у сына собирались товарищи и товарки, на кружок самообразования, где читались Бокль, Маркс и Бюхнер, по указанию отца, и обсуждались жестоко - под руководством матери. В час между собакой и волком, после вечернего чая, когда отец уходил к себе в кабинет, мать и сын шли на каток. Война 1914-го года чадила Полесьем, Нарочами, Карпатами, Львовом, местечком Сбручицы. Первая глава о Нижегородском Откосе - закончена.

Глава вторая

Гимназист Дмитрий Клестов носил прическу на прямой пробор, ногти на руках у него были хорошо подстрижены, из-за его гимнастерки выглядывал крахмаленый воротничок, и пояс тщательно всегда подбирал гимнастерку. У Дмитрия была привычка - рассматривать свои пальцы. Он был хрупок, и руки его были длинны, с розовыми ладонями, как у девушек, но по-мужски уже сухи. Гимназист Сергей Березин приходил к своему другу Дмитрию со всяческими несуразностями.

То, вошедши в комнату Дмитрия, он прятал нечто под кровать Дмитрия и, семнадцатилетними басами, на все комнаты требовал у горничной трехцветную веревочку от пирожного, бывшего за чаем третьего дня, и, получив веревочку, просил, смущенно покрякивая и потряхивая своими нигилистскими кудрями, уйти из комнаты Наталью Дмитриевну, а когда она ушла, торжествующе вытащил из-под кровати лошадиную ногу, копыто, кусок кости с недоеденным собаками мясом, все примороженное инеем, раскладывал на столе Дмитрия, отодвинув фотографии Блока и матери, бумагу из кондитерской, и тщательнейше заворачивал ногу - к великому удивлению Дмитрия, и объяснил тогда, что сегодня именинник классик Сега и что намерен он, Сергей, эту ногу отнести Сеге в подарок с визитной карточкой директора, украденной в свое время из директорского кабинета. Дмитрий тогда отговорил Сергея от этой затеи, грозящей исключением из гимназии, презрительно пожимал плечами и доказывал, что все это совершенно не остроумно; нога тогда трагическую судьбу сыграла в истории нижегородских кинематографов, Дмитрий вскользь сказал тогда, что будет в кино Леля Кнабэ, Сергей не уступал в своих проектах, но решил зайти сначала в кинематограф повидаться с Лелей и, потом, отнести подарок классику Сеге; в кино же, в тепле, нога оттаяла и стала истекать сукровицей, Леля велела Сергею ее проводить, Сергей оставил ногу на окне в фойе - на удивленье уборщику, история ноги всплыла на гимназических партах, и с тех пор каждый гимназист, от второклашки до семиклассника, почитал за долг всякую стаскивать в кинематограф гадость.

То неделями Сергей, увлекаясь Ницше, толковал об истинной человеческой свободе, которая связана у людей рудиментарными инстинктами совести, и изыскивал способы уничтожить свою совесть, построив свою мораль только разумом; печалуясь существованием у себя совести, изыскивая способы ее уничтожить, Сергей пришел к выводу, что надо что-нибудь украсть, или ограбить, или убить человека; но воровать было противно, не эстетично, и однажды Сергей пришел очень радостным, сообщил, что нашел он человека, которого можно ограбить, и приглашал Дмитрия на грабеж. Дмитрий на грабеж тогда согласился, ибо так же читал Ницше, долго обдумывая и продумывая Ницше и предложение Сергея; Дмитрий взял у отца револьвер; несколько дней товарищи ходили в Марьину рощу обучаться стрельбе; затем темным вечером вышли они на грабеж; Дмитрий оказался водителем, он совершенно не волновался, так казалось; они прошли в Пушкинский сад, тогда только что посаженный и совершенно пустой; было темно и холодно; Сергей уверял, что в этот час каждый вечер здесь ходит мужчина в шубе и с руками назад, с тросточкой между лопаток; человек появился во мраке; Сергей обнажил кинжал; Дмитрий поставил браунинг на "feu"; Дмитрий должен был крикнуть - руки вверх! - к ним навстречу шел мужчина, прямой, как палка, с руками назад; Дмитрий пошел на него; тот вгляделся в Дмитрия и в тот момент, когда Дмитрий хотел крикнуть - руки вверх! - покойнейши сказал: - "Здравствуй, Митюша, что ты тут делаешь?" - Дмитрий ответил вежливо: - "Здравствуйте, Александр Павлинович!" - и приподнял фуражку; это был лесничий, приятель отца, от которого недавно бежала со студентом-практикантом жена; лесничий прошел мимо, гимназисты постояли в недоумении; знакомого человека грабить было не эстетично; Дмитрий выругал Сергея, Сергей почесал затылок, и они пошли домой, рассуждая, что существенен не факт, но осознание факта, тем паче, что многое бывает глупо, как факт; больше гимназисты не покушались на грабеж и убийство, лесничий же Александр Павлинович недели через две после той ночи повесился.

Говорить не приходится о том, что Сергей каждый день был влюблен в новую гимназистку, иногда даже в нескольких сразу, и поверял свои тайны Дмитрию и Наталье Дмитриевне, так же бурно, как бурно переживал прочитанные книги и несправедливости в гимназии. Дмитрий, когда в комнате не было матери, вставал к печке на место матери, грел руки и покойно, всегда как самое обыкновеннейшее, поверял Сергею все свои дела и мысли, большие и малые одинаково. В гимназии, на уроках, Сергей долговязо поднимался из-за парты и говорил физику Надежину:- "Евгений Иванович, вы вывели мне в четверти тройку по физике. Прошу мне поставить пару, ибо сознаю, что знаю только на двойку!" - и за Сергеем скромно поднимался Дмитрий с просьбой переделать его четверку на тройку. Физик Надежин переделывал отметки, но классный наставник классик Сега всегда возмущался: "как? сто?! - сам знаю, сколько ставить, хотю цетверку поставлю, хотю кол!"

Проходила зима, приходила весна. Зима шла канонами, морозами, метелями, скрипами морозов и снегов, всеми российскими обычаями, сочельником, святками, новым годом, великим постом, дымами из труб в небо, дымами из труб в метель. Нижний Новгород покойствовал своей степенностью, в днях, закатах, сумерках и вечерах.

В закатный час однажды, уже в феврале, задержавшись на репетиции перед масленичным балом-спектаклем в гимназии, вернувшись домой, вошли неожиданно и случайно - тихо в гостиную Сергей и Дмитрий. Дмитрий вздрогнул и ухватил руку Сергея, останавливая его. У окна стояла Наталья Дмитриевна. В комнате были густые сумерки, за окном была густая синь, золотело только случайное облако в небе. Натальи Дмитриевны, ее лица, ее выражения не было видно, виден был один силуэт. Она смотрела в окно, голова ее была опущена, руки ее были опущены, плечи ее поникли. В комнате была зимняя тишина. Всякий третий, если бы он был тогда в комнате, сказал бы, что у окна стоит женщина в очень большой печали, в горе, должно быть, быть может, в таком горе, которого она сама не знает. Сергей тогда ничего не понял. Дмитрий же - он до боли сжал плечо Сергея, повернулся, потащил за собой Сергея вон из комнаты и там, в прихожей, около шуб вешалки, сел бессильно на сундук, покрытый ковром, опустил голову и руки, как мать.

- Что с тобой? - спросил подозрительно Сергей.

- Ничего, - ответил Дмитрий и крикнул: Мама, мы пришли!

Есть и в мужской, и в женской - вообще в человеческих - судьбах такие дела, которые должен пережить, продумать и решить каждый живущий человек - только для себя, ибо только его одного, этого каждого, касаются эти дела, по-своему решить свою любовь, свою честь, свое время, свою старость - и молодость свою: этими делами человек определяет свое место в мире, не только перед лицом людей, но и перед безразличием того страшного, или только безразличного лица, имя которому - смерть, имена которым - рождение, время, любовь, смерть. И тогда, в решениях этих дел, перед лицом решения их, в совершеннейшее безразличие падают для человека - его сегодня, завтра, его комната, вещи, быт, даже весь город Нижний Новгород, обрывающийся Откосом, но Откос тогда становится реальностью. В феврале Дмитрий отказался от роли в гимназическом масленичном бале-спектакле, не объяснив причин - ни начальству, ни матери, ни Сергею. Отец тогда, у себя в кабинете, сказал сыну, что директор, вчера за винтом, недоумевал, отец сказал недовольно, сын опустил голову и рассматривал свои ногти, молчал. Отец молвил:

- Ступай. Глупо!

и сын молча вышел. Дмитрий отказался от кружка самообразования, просил не приходить к нему товарищей и товарок и сам перестал ходить к ним. Отец приходил к сыну, поправлял пенсне и спрашивал сурово:

- Что же, ты хочешь, что ли, остаться недоучкой? разве ты не понимаешь, что коллективная работа с товарищами вырабатывает общественные навыки? Шопенгауэра начитался? - сын молчал. Отец рассердился тогда и вышел от сына, хлопнув дверью. Ночью тогда, в час отца и матери, когда сын уже спал, отец говорил матери:

- Прости, Наташа, за вульгарность. Выслушай меня внимательно и не истолкуй криво. Жизнь - есть жизнь, и в жизни много отвратительного. Точно так же со мной поступил мой отец, когда мне было шестнадцать лет. Я объясняю поведение сына, как бы сказать, биологически... Не дай бог, если он будет заниматься онанизмом... Надо отказать Даше и нанять новую горничную... Я переговорю...

Но Наталья Дмитриевна не дала договорить мужу. Не гневом, но колоссальнейшей болью, оскорбленностью, брезгливостью заговорила она, протянув в умолении вперед руки и запросив пощады:

- Что ты, что ты говоришь, Кирилл?! Как тебе не стыдно? Как тебе не страшно! Как можешь ты так оскорблять меня... - Я говорю, как естественник, - сказал Кирилл Павлович.

- Как можешь ты так оскорблять меня - прошептала Наталья Дмитриевна. Плечи и голова ее поникли. Она замолчала. Муж хрустнул портсигаром. Министерская лампа горела полночью, тишиной, двадцатиградусным морозом, ставшим на улицах. Жена вышла из кабинета во мрак гостиной, пошла к окну, заиндевевшему растениями доледниковой эпохи.

В февральские морозы солнце греет уже мартом. У нижегородцев есть правило в солнечные дни в феврале ходить на Откос, в полдень, когда семеновские леса видны на громадные десятки верст, и снег, и свет так остры, что ими можно порезать глаза. На откосе трудно дышать от холода, мороз идет инеем, иней садится на ресницы, а обоз, который виден за тридцать верст на волжских льдах, уносит тогда с собой в неизвестность человеческую волю. И на Откосе, в полдень, отчаянным февральским морозом, Дмитрий, внимательно рассматривая Заволжье, те снежные просторы, о которые можно порезать глаза, сказал Сергею:

- Знаешь, Сережа, я, наверное, скоро застрелюсь, - сказал Дмитрий. Это был пустой урок после большой перемены. Больше ни слова не говорил Дмитрий. Гимназисты пошли в классы. Сергей пропустил пятый урок и, пока Дмитрий рисовал голову Зевса, был у Натальи Дмитриевны. Он пришел расстроенным, он затворил за собой двери, - в комнату шли мороз и свет сквозь хвощи доледниковых эпох, в комнате был белый, очень резкий свет. Сергей сказал без вступлений:

- Знаете, Наталья Дмитриевна, я гулял с Митей по Откосу, и он мне сказал: "Знаешь, Сережа, я, наверное, скоро застрелюсь". Я стал его спрашивать....

На плечах у Натальи Дмитриевны был тяжелый плед, плед придавил ее плечи. Мороз в окнах был холоден и пуст. Все морщинки у глаз и на висках Натальи Дмитриевны были очень видны. Морщинки у глаз опустели, как опустели глаза, плед стал невесомым.

- Сережа, Сережа, узнайте, Сережа, что с ним, узнайте сейчас же, узнайте, во что бы то ни стало, слышите, узнайте...

Сергей ушел, чтобы не оставлять Дмитрия и чтобы прийти вечером. Через час пришел Дмитрий, покойный, чуть-чуть деловитый и медленный, как всегда. Мать видела его в окно, как он попрощался с Сергеем, пожал его руку и взял под козырек, поклонившись. Мать встретила сына в прихожей.

- Здравствуй, мама, - сказал сын, и он медленно раздевался.

Он прошел к себе в комнату. Мать пошла за ним. Мать прикрыла за собою комнату. Плед упал с плеч матери. Она протянула руки к сыну, она положила руки на плечи сына, она опустила голову на грудь сына. Она была бессильна и решительна. Сын судорожно обнял мать. Сын судорожно стал искать своими губами губы матери. Сын зашептал:

- Мама, мама, милая, милая...

И судорожно оттолкнул сын свою мать, в смертной тоске закинул руки за шею, сжал свою шею своими руками, побитой собакой пошел к кровати, упал лицом на кровать, сказал негромко и твердо:

- Уйди, мама, мама, уходи, уходи от меня, прошу тебя, мама.

Мать не ушла. Мать собою, как каждая мать, прикрыла голову сына, защищая от чего угодно, грудью своею прикрыла голову сына, говорила словами, у которых отступленья нет, - "Что ты хочешь, Митя, сын мой, родной мой, что ты хочешь? Я все сделаю для тебя, ну, скажи, ну скажи мне, родной мой, сын мой, ну скажи мне только одно слово, что с тобою, и я все сделаю, что ты хочешь". Сын молчал. Сын поправил, освободил свою голову, поцеловал платье на груди матери. Сын сказал:

- Только никогда, ни о чем не говори отцу. Клянись.

- Клянусь - сказала мать.

- Мама, я ничего не могу рассказать тебе. Я не могу, пойми меня. Уйди от меня сейчас. Скоро приедет папа. Я ничего не сделаю против твоей воли, я обещаю тебе. Уйди от меня, мама.

Мать вышла из комнаты сына. Мать долго стояла на пороге комнаты сына. Пледа не было на плечах у матери. Звонок мужа нарушил тишину сумерек, муж вошел в столовую, потирая руки от мороза. Сын поцеловал руку отца, отец поцеловал руку матери.

Ни сын, ни мать не пошли в тот день на каток. Сын сел за уроки. Мать сказала, что едет к портнихе, мать поехала к Сергею, и мать, и Сергей бродили по Откосу, чтобы никому не мешать. Мать просила, как взрослого и как заговорщика, выпытать все у Дмитрия, мать крепко жала руки Сергею в умолении. Откос проваливался во мрак и холод. Мать в тот вечер с отцом уезжали в гости, чтобы оставить Дмитрия и Сергея наедине.

И был тогда трудный вечер двух гимназистов. Дмитрий стоял у печи. Сергей метался по комнате, штурмуя Дмитрия. На столе у гимназистов горела свеча, тень Сергея бегала по стенам и по потолку. В доме в те часы, нижегородствуя, засела солидная тишина, в тепле и в редких потрескиваниях мороза за окнами.

И Дмитрий признался Сергею в отчаянной скорби.

- Да, я хочу застрелиться, потому что со мной случилась страшная вещь, которую определить я не могу и с которой я бессилен справиться. Я люблю свою мать. Нет, подожди. Ты вот любишь Лелю, и ты же живешь со своей горничной, и ты ходил в публичный дом. Я никогда не любил никаких Лель, я никогда не сходился с женщинами и никогда не сойдусь, потому что мне это омерзительно и совершенно не нужно. И вот, так, как ты любишь свою Лелю и горничную, и девку из публичного дома, так я люблю свою мать. Я люблю ее больше жизни, больше всего на свете и гораздо больше самого себя. Мне стыдно, мне позорно. Я молюсь на свою мать, как на бога, все прекраснейшее в мире - она, все чистое и священное. По ночам я стою у двери в спальню отца и матери, и я подслушиваю все звуки, идущие оттуда, и я готов убить отца от ревности. И дважды, точно случайно, я входил в ванну, когда мылась мама: я больше этого не делаю, потому что боюсь, что у меня разорвется сердце от ее красоты.

Дмитрий стоял неподвижно у печи, когда говорил это. Он смотрел вверх, остановившимися глазами, по щекам его текли и падали на грудь, на гимнастерку крупные, медленные слезы. Сергей бегал по комнате и тоже плакал, утирая кулаком глаза, но не стыдясь слез. Гимназисты подолгу молчали, плача. Сергей обнимал иной раз Дмитрия и мазал свой лоб его слезами, иной раз пил из графина воду и говорил в растерянности:

- Постой, подожди, давай рассудим здраво. Ну, ты... и не находил слов, бегал по комнате, гоняя свою тень.

- Мне надо застрелиться, - говорил Дмитрий, - потому что ничего иного я не могу придумать. Я не могу посягнуть на мать, я не могу убить отца, которого она любит и который мне - отец. Я думал, я ничего не понимаю. Всю жизнь самым близким человеком мне была мама, и сейчас я ничего не могу сказать ей, ибо я не смею оскорбить ее.

Сергей пил воду и бегал, останавливался возле Дмитрия и говорил:

- Постой, подожди, давай обсудим здраво... Ну, ты дай мне слово, что не будешь стреляться в течение недели, дай неделю на рассуждение. Надо обсудить.

Сергей ушел от Дмитрия в тот момент, в заполночный час, когда на парадном привычным звонком разбудил тишину дома Кирилл Павлович. Сергей вышел на луну и в мороз, сметенный делами друга. Он пошел на Откос, Откосом проверить себя и дела Дмитрия. Луна светила заволжскими просторами, мороз разбросал алмазы по снегу и мороз шелестел шагами Сергея. Тень Сергея сиротливым волчком металась за Сергеем, таким же сиротливым и растерянным, как мысли Сергея, сердце его и понятия о дружбе и долге, сметенные словами Дмитрия. Сергей долго мотался в ту ночь по Откосу, и Сергей решил предать друга.

Наутро Сергей караулил из-за угла, как проехал в гимназию Дмитрий, как вернулся Иван за Кириллом Павловичем, как поехал Кирилл Павлович в управление. Тогда Сергей позвонил на парадном и прошел к Наталье Дмитриевне. Сергей чувствовал себя бесчестным человеком, потому что можно предать друга на тройке в четверти, но не пред лицом другой смерти, можно говорить дерзости старшим, но не вмешиваться в любовные их дела и не рассказывать о том, как их подкарауливают в ванных.

Сергей сказал Наталье Дмитриевне следующие, стоя и опустив глаза, поздоровавшись поклоном, не снимая пальто, с каскеткой в руках.

- Я узнал, что происходит с Митей. Я предаю друга, мне теперь нельзя с ним встречаться, ибо я дал честное слово, что все будет в тайне, а это касается именно вас. Но я решил снять с себя всю ответственность за его смерть. Он любит вас, Наталья Дмитриевна, как мужчина женщину, он видел вас в ванной, он ревнует вас к Кириллу Павловичу. Он знает, что вы не можете стать его женой, и решил застрелиться. Прощайте! - Сергей шаркнул ногой, поклонился и выбежал из гостиной, со слезами на глазах, шмыгая носом.

Наталья Дмитриевна осталась посреди комнаты - шахматной королевой на паркете пола. Плечи ее не были опущены. Голова ее не была опущена. Она не видела, не заметила, как убежал Сергей. Она сказала в пустоту:

- Да-да. Никогда не говорите, никому не говорите об этом, Сережа, никогда, никому. Да-да.

Наталья Дмитриевна улыбнулась, как улыбаются во сне, брови ее тогда сошлись в строгости и решимости. Она оглянула комнату просыпающимся взором. Комната была пуста и безмолвна в тепле, противоставшем уличному морозу. Наталья Дмитриевна, все еще во сне, шагнула к круглому столу и взяла обеими руками спинку кресла, оперлась об него, поднялась на цыпочках, откинула назад голову, выгнула спину, прошептала еще раз:

- Никогда, никому. Да-да. Сын мой, родной мой.

Сергей в те минуты бежал по Ошарской, в морозе и смятении. Он предал дружбу, так считал он, и он был участником некой ужаснейшей мерзости, так ощущал он. И, правда, больше ни разу не был Сергей в доме на Ошарской, ни разу не заговорил с Дмитрием, как и Дмитрий замолчал с тех пор для Сергея. Дмитрий не застрелился, и в доме на Ошарской творилась тайна, о которой не могли говорить ни Дмитрий, ни Сергей, которому эта тайна казалась мерзостью.

Глава третья - эпилог

Двадцать седьмого февраля в тот год закачалась, чтобы пасть в три дня, российская империя. Десять лет человеческой жизни - громадный срок, и десять лет человеческой жизни - оглянуться назад на десятилетие - все это было вчера - Нижний Новгород, Откос, дом на Ошарской, Печерский монастырь, Заволжье.

В письмах Натальи Дмитриевны остался листок, без начала и конца - "Над Россией, над Нижнем, над моим домом - тишина метели. Сегодня пришло письмо: Кирилл умер в Константинополе. Дмитрий по-прежнему на красных фронтах. Кирилл - знал ли он, что я ушла от него с сыном, с моим и его сыном? Та тишина, которая в доме, она к тому, чтобы мне думать о моей жизни. Милый, старый мой друг! Всю жизнь мне казалось, что я счастлива жизнью! Но настоящее, громадное счастье, необъяснимое счастье было у меня лишь однажды, оно пришло ко мне, когда я должна была спасать сына. Я не боюсь слов - я стала любовницей сына, и мне выпало такое счастье, которое редко выпадает людям, потому что вечность, все, что дает человеческая любовь и человеческая жизнь, все замкнулось в моем сыне, ставшем моим любовником. Это нестерпимое счастье. Кирилл умер в Константинополе. Сын дрался против отца. Я сегодня узнала о смерти мужа. Я хожу около окон, заиндевевших морозом, я жду любовника, сына, повелителя+"

Агроном Сергей Александрович Березин был проездом в Нижнем Новгороде. Он зашел в дом гимназического своего друга Дмитрия Клестова. Был май, когда полошится и полошит людей просторами и гулами Волга. Ошарская была пустынна, в палисадах цвела сирень. Окна в доме не были выставлены. Дверь долго не отпирали. Дверь отперла старуха с пледом на плечах. Это была Наталья Дмитриевна. Наталья Дмитриевна сразу узнала Сергея.

- Это вы, Сережа, - сказала Наталья Дмитриевна - Революция уже кончена? - Вы знаете, Дмитрий не вернулся с фронта, я думаю, он погиб.

Окна в гостиной не были выставлены. Наталья Дмитриевна прошла к окну и стала спиною к Сергею Александровичу. После золотого дня в комнате было темно, и на фоне окна виден был только силуэт Наталья Дмитриевна. Она смотрела в окно, голова ее была опущена, руки ее были опущены, плечи ее поникли. В комнате была зимняя тишина, и пахло затхлью. И теперь, не третий уже, как некогда, Сергей Александрович знал, что у окна стоит женщина в большой печали, в горе, в таком горе, которое она осознала навсегда.

- Вы единственный знаете, Сережа, что Дмитрий был моим мужем, - очень тихо сказала Наталья Дмитриевна.

+ В тот день и в те сумерки очень долго бродил по откосу гимназист Сергей Березин. Откос в городе Нижнем Новгороде существует к тому, чтобы очищать и печалить человеческие существа и чтобы выкидывать людей в неосознанное, в непонятное. Город Нижний Новгород расположен на горе, над Окой и над Волгою, старый русский, бывший удельный, ныне губернский, город, обросший кремлем, камнем, традициями, преданиями, и всеми своими камнями и преданиями обрывается город под Откос. Оттуда широчайшим простором видны леса и поемы. Леса эти по сие число первобытны.

Ямское поле.

22 дек. 1927 г.
Мастер без Маргариты Мастер без Маргариты
04.06.2013 12:54:55 Это нравится:0Да/0Нет Ещё
Хороший рассказ! Инцест он не оправдывает, а просто ставит читателя перед фактом - да, так бывает.
Хотя это и не главное в рассказе, мне понравились сцены дореволюционной русской жизни и описания людей.
Пильняк, кажется, был репрессирован в 30-е...
Написать сообщение …Загрузить файлы?
Sexopedia.Ru © 2001-2017
При цитировании
ссылка обязательна
Разработка сайта MediaSystem